БРАК И ДЕВСТВО
 
Святоотеческая традиция не создала развитого и детально разработанного богословия брака. Это связано прежде всего с тем, что в ранней Церкви необходима была защита девства: институт брака как таковой не оспаривался, и, поскольку он относился к сфере гражданского права, богословы не считали нужным специально обсуждать его. Девство, напротив, было явлением новым для языческого мира: идея девства как добровольного воздержания от полового общения, известная уже в ветхозаветной традиции,[1] была разработана христианством в качестве едва ли не нормативной идеи[2] и потому требовала специальной апологии. Многие Отцы ранней Церкви восхавляли девство: достаточно вспомнить имена Климента Римского, Игнатия Антиохийского, Афинагора (II в.), Оригена, Климента Александрийского, Тертуллиана, Мефодия Олимпийского (III в.). В IV в. отдельные трактаты о девстве пишут Афанасий Великий, Василий Анкирский, Григорий Нисский, Иоанн Златоуст, Ефрем Сирин на Востоке, Амвросий Медиоланский и Августин на Западе. При этом в IV в. не появилось ни одного значительного произведения, которое бы осмыслило брак с богословской точки зрения: тема брака затрагивалась или в связи с девством, или в дисциплинарно-каноническом аспекте. В частности, Гангрский Собор (ок. 340 г.)[3] издал серию правил против тех, кто, практикуя девство, гнушается браком или унижает брак.[4] Сам факт появления этих правил указывает на то, что отношение к браку в христианской среде было неоднозначным и что многие христиане отдавали предпочтение девству.
            Если говорить о более поздней эпохе, то в латинской традиции отсутствие интереса к богословию брака связано с преобладающим влиянием Тертуллиана и Августина, которые оба имели отрицательное отношение к браку: Тертуллиан по причине своего нравственного ригоризма, который в конце концов увел его из Церкви; Августин - поскольку унаследовал неприязнь к браку от манихейства, через которое он прошел. Общим местом в западной традиции стало утверждение о том, что единственной целью и единственным оправданием брака является деторождение. Что же касается восточной традиции, то в ней теме брака не уделяли достаточного внимания - не в последнюю очередь потому, что большинство крупных богословов этой традиции были монахами и писали в расчете на читателей-монахов.
            В этом смысле трактат св. Мефодия Патарского (III в.) “Пир десяти дев” стоит несколько особняком. В нем содержится пространная апология девства как подражания образу жизни Христа; однако мы находим там несколько страниц, посвященных богословскому обоснованию брачного общения между мужчиной и женщиной. В частности, там проводится мысль о том, что это общение является “действием по образу Божию”,[5] поскольку через это сам Бог-Творец создает новые человеческие существа, когда мужское семя становится “причастным Божественной творческой силы”.[6] Библейский рассказ о сне (ekstasis, по переводу Семидесяти), который был наведен Богом на Адама в момент сотворения Евы из его ребра,[7] аллегорически толкуется св. Мефодием как прообраз “наслаждения мужчины при половом общении, когда он, возжаждав (произвести на свет) потомство, приходит в экстаз, расслабляясь наслаждениями деторождения (в часы) сна, чтобы нечто, отделившееся от костей и плоти его, снова образовалось... в другого человека”. В момент полового акта мужчина “делается участником плодотворения, предоставляя Божественному Создателю взять у него ребро, чтобы из сына сделаться самому отцом”. Поэтому “не дерзко ли презирать чадотворение, которое не стыдится совершать сам Вседержитель Своими чистыми руками?”[8]
            Среди произведений Григория, посвященных той же теме, главным является стихотворная “Похвала девству”, написанная в форме диалога между Браком (gamos) и Девством (parthenie): апология супружества, конечно же, влагается в уста Брака, а апология безбрачия - в уста Девства. Говоря о браке, Григорий обращается к тому же библейскому тексту, что и Мефодий:
 
Когда божественная тварь явилась на земле,
И земля - на долинах вечно-цветущего рая,
Но не было еще у человека помощника в жизни, подобного ему,
Тогда премудрое Слово совершило величайшее чудо:
Смертного, которого Он создал быть зрителем мира -
Мой корень и семя многообразной жизни -
Разделив на две части, великой животворящей рукой
Взяло из бока одно ребро, чтобы создать жену,
И в чресла обоих влив любовь (filtron - любовный напиток),
Побудило их стремиться друг к другу.[9]
 
            В этом отрывке мы не находим аллегории “экстаза” Адама, содержащуюся в “Пире” Мефодия Патарского, однако созвучную Мефодию мысль о том, что влечение мужчины и женщины друг к другу влито в их чресла самим Богом в тот момент, когда Он создал Еву из ребра Адама. Поэтому Брак в своем споре с Девством ссылается на божественный “закон”, установленный в момент сотворения женщины из ребра мужчины: согласно этому закону, каждый родившийся на земле человек является плодом брака.[10] Все ветхозаветные праведники были плодами брака и сами состояли в браке;[11] даже Христос “хотя и в чистой, но в человеческой утробе зачат был, и родился от женщины обрученной, половину человеческого супружества смешав с Божеством”.[12]
            Брак, согласно Григорию, есть прежде всего преодоление одиночества и замкнутости человека, обретение его второй половины, без которой жизнь человека неполноценна. В браке мужчина и женщина скреплены союзом любви и становятся “одной плотью”.[13] Любовь, соединяющая супругов, способствует их возрастанию в благочестии и любви к Богу:
 
Связанные супружеством, мы (служим) друг для друга и руками, и слухом, и ногами.
Брак и бессильного делает вдвое сильнее...
Общие (для супругов) заботы облегчают (им) скорби,
И общие радости для обоих еще слаще...
Соединившись телами, они единодушны, и к благочестию
Усердие друг в друге возбуждают одинаковой любовью (pothw).
Ибо брак не оставляет вдали от Бога,
Но, напротив, еще больше (приближает), потому что больше понуждает (любить)...
Таков брак; а жизнь без любви неполноценна,
Жестока, неприглядна, бездомна...[14]
 
            Отвечая на доводы Брака в пользу супружеской жизни, Девство указывает на то, что смыслом и оправданием безбрачия является также любовь - только не к человеку, а к самому Богу. Цель девства - “пропитавшись любовью, идти отсюда к высокоцарственному светоносному Богу”.[15] Вступая в общение с Богом, человек “оставляет любовь к персти (hoos apeleipon erwta)”.[16] Супругом девы является Христос, “Который особенно приветствует безбрачных, хотя и за всех пригвожден, за всех поднял крест”.[17] Таким образом, девство не есть нечто совешенно чуждое браку: оно есть тоже брачный союз, но не между двумя людьми, а между человеком и Христом.[18] Когда любовь ко Христу становится стержнем всей жизни человека, он не находит возможным разделить свою любовь между Христом и еще кем- или чем-либо. Любовь ко Христу - это интегральное и всеохватывающее чувство:
 
...Любовь слаба, если разделена
Между миром и Христом, тверда же, когда устремлена к Единому.
Или обладая всецело Христом, человек нерадит о жене,
Или, дав в себе место любви к праху, забывает о Христе.[19]
 
Любовь есть чувство, сконцентрированное в одной точке, постоянное всматривание в лик любимого, нежелание оторвать взор от этого лика и обратить на что-либо другое:
 
Любовь (pothos), сосредоточенная на одном, приближает нас ко Христу,
Который любит любящего и видит взирающего (на Него),
Видит взирающего (на Него) и выходит навстречу приближающемуся (к Нему).
Чем больше кто любит, (тем больше) взирает; и чем больше взирает,
Тем больше любит...[20]
 
            Итак, смысл девства - во всецелой отдаче себя Богу, в полном посвящении всех мыслей и желаний Христу, в постоянной памяти о Нем и постоянном живом чувстве Его присутствия. Однако и в христианском браке присутствует Христос: Он - “Невестоводитель и Жених, Который чудодействует на браке и (Своим) присутствием оказывает честь супружеству”.[21] Присутствие Христа превращает воду в вино,[22] и будни супружеской жизни - в непрестанный праздник:
 
Желаю вам всего наилучшего,- пишет Григорий новобрачным.- А одно из благ - чтобы Христос присутствовал на браке, ибо где Христос, там благолепие (eukosmia), и чтобы вода стала вином, то есть, все превратилось в лучшее.[23]
 
            Если девство есть полное воздержание от половой жизни, то и в браке необходимы чистота и целомудрие. “Да будет брак чист и без примеси скверных страстей”,- говорит Григорий.[24] По его мнению, хорош тот брак, который “есть только брак и супружество, и желание оставить после себя детей”, а не тот, который “разжигает материальное (тело)”.[25] Целомудрие в браке выражается в том, чтобы воздерживаться от брачного общения в те дни, когда Церковь предписывает воздержание, например, в посты. Об этом Григорий говорит в “Увещании Олимпиаде”: “Не предавайся безудержной плотской любви, не всегда наслаждайся брачным ложем; убеди супруга оказывать уважение священным дням (emasin agnotatoisin)”.[26] Недопустима измена брачному ложу и нарушение супружеской верности,- подчеркивает Григорий.[27] Второй брак разрешен Церковью из снисхождения, но третий недопустим: “Первый (брак) есть закон, второй - снисхождение, третий - беззаконие. А что сверх этого, то является скотством (букв. жизнью свиньи)...”[28]
            Таким образом, целомудрие является принадлежностью и девства, и христианского брака. В восточно-христианской традиции с понятием целомудрия (sofrosyne) связана не только идея преодоления плотского влечения, будь то полное воздержание или особая дисциплина супружеской жизни, но и достижение совокупности совершенств, свойственных “целостной мудрости”, которая заключается в постоянном пребывании человека с Богом.[29] Именно в этом смысле забвение Бога, нарушение верности Богу и идолослужение в Ветхом Завете сравнивалось с блудом.[30] Необходимо не только телесное, но и духовное целомудрие,- подчеркивает Григорий:
 
...(Нужно) быть целомудренным и по отношению к Божеству. Ибо блудом и прелюбодеянием называется не только грех по отношению к телу, но и всякий грех, особенно же беззаконие по отношению к Богу. Чем докажем это?- спросишь, может быть. Соблудили,- сказано,- в начинаниях своих.[31] Видишь ли бесстыдное дело блуда? Сказано также: Соблудили с древом.[32] Видишь, что есть и некая религия прелюбодейная? Итак, не прелюбодействуй душой, сохраняя телесное целомудрие.[33]
 
            Сравнивая брак и девство, Григорий ставит последнее выше первого. В этом он следует традиции, восходящей к апостолу Павлу.[34] “Брак - хорошее дело,- говорит Григорий,- но не могу сказать, чтобы он был выше девства”.[35] “Брак законен и честен, но все же плотский; гораздо лучше свобода от плоти”.[36] Безбрачие “выше и божественнее, но труднее и опаснее”; брак “ниже, но безопаснее”.[37] Девство “чисто и совершенно отрешает от мира”; но и брак “честен и не совсем отлучает от Бога”.[38] Девство есть состояние Адама в раю, а половое общение началось после изгнания из рая.[39]
            Хотя Григорий никогда не говорит о браке как нечистоте, в некоторых текстах безбрачие противопоставляется браку как чистота (agneia): “Допускаю брак, но избираю чистоту”,- говорит он о себе.[40] В стихотворении “К девам” Григорий пишет:
 
Похвален для тебя брак, но нерастленность выше;
Брак - извинение страсти; чистота же есть светлость;
Брак - отец святых, а чистота - служение (Богу);
Ее и прежде, в установленные времена, уважали
Адам в раю, Моисей на горе Синай,
Захария, отец Предтечи,когда священнодействовал...
Когда был закон, и тени, и временные служения,
Тогда и брак имел первенство, как все еще младенчество;
Когда же буква отступила, и ее место занял дух,
Когда Христос пострадал плотью, произойдя от Девы,
Тогда воссияла и чистота, отсекающая мир,
Из которого мы должны вместе со Христом перейти в горнее”.[41]
 
            В цитированном тексте развивается мысль о постепенном раскрытии идеала девства в ходе человеческой истории: эта мысль была высказана, в частности, св. Мефодием Олимпийским. Согласно последнему, когда человечество находилось в своем младенческом возрасте, Бог попускал людям вступать в супружество даже со своими сестрами, однако по мере его возрастания Бог через пророков и законодателей постепенно вводил запреты на кровосмешение и многоженство. Идеал единобрачия проповедовался пророками, однако это был лишь переходный этап, на котором человечество готовилось к восприятию тайны девства и целомудрия, раскрывшейся в жизни Иисуса Христа.[42] Именно Христос является родоначальником девства как образа жизни совершенных:
 
Ибо надлежало Архиерею, Архипророку и Архангелу называться также и Архидевственником. В древности человек еще не был совершенным и потому не был в состоянии вместить то совершенство, каким является девство. Он, сотворенный “по образу” Божию, имел еще нужду в том, чтобы стать “по подобию”. Для исполнения этого посланное в мир Слово сначала приняло наш образ, запятнанный многими грехами, чтобы мы... могли опять получить образ Божественный... Для этого Он, будучи Богом, и захотел облечься в человеческую плоть, чтобы и мы, взирая как бы на картине на божественный образ жизни, могли подражать Тому, Кто нарисовал ее.[43]
 
            Григорий Богослов повторяет мысли св. Мефодия, говоря о том, как тайна девства, прообразованная в Ветхом Завете, была полностью явлена в Новом Завете, когда Христос родился от Девы и избрал образ жизни девственника. Григорий тоже сравнивает Бога с Живописцем, начертавшим для людей образ девственной жизни:
 
Как человек, который на картине изображает бездушные подобия,
Сначала легкими и неясными чертами
Оттеняет образ (eidos), а потом
Разными красками выводит полное изображение (morphen);
Так и девство, достояние всегда существуюшего Христа,
Прежде являлось в немногих (людях), и, словно тень -
Пока еще царствовал закон - живописуемое слабыми красками,
В немногих (чертах) возгоралось сокровенным светом.
Но когда Христос пришел через Матерь чистую,
Девственную, незамужнюю, богобоязненную, нескверную...
Тогда светлое девство воссияло для людей,
Отрешенное от мира и отрешающее (от себя) немощный мир,
Столь же предпочтительное браку и житейским узам,
Сколь душа предпочтительнее плоти... и Бог совершеннее человека.
И вокруг светозарного Царя предстоит сонм непорочный,
Небесный, от земли убегающий, чтобы быть богом,
Христоносный, служитель Креста, презритель мира,
Умерший для земного, заботящийся о небесном.
Это - светильники миру, светлейшие зеркала света:
Они видят Бога, а Бог - их, и они - Божии.[44]
 
            Здесь девство представлено как путь к боговидению и обожению. Если брак свойствен земному человеку, то девство является одной из характеристик человека обоженного: и Божия Матерь была Девой, и Христос был девственником. Более того, девство и чистота присущи самой природе Божества. В этом смысле Григорий говорит, что “первая дева есть чистая Троица”.[45] В Троице есть и любовь, и чадородие: три Лица Святой Троицы объединены любовью Друг к Другу, и Отец превечно рождает Сына; однако природе Божества чужда страстность, являющаяся неизбежной принадлежностью человеческого брака. Любовь царствует также между ангелами, однако и у них нет “ни брака, ни скорбей, ни забот, ни страстей...”[46] Любовь, наконец, объединит всех, кто после всеобщего воскресения войдет в Небесное Царство, где “не будут ни жениться, ни замуж выходить, но будут, как ангелы на небесах”.[47]
            Таким образом, и в браке, и в безбрачии Григорий видит путь к богообщению, необходимым условием которого является возрастание человека в любви. Смысл брака не ограничивается деторождением: его сущность - во взаимной любви супругов, перерастающей в любовь к Богу. Точно так же и безрачие не есть только воздержание от полового общения, но прежде всего стяжание любви к Богу, союз со Христом. Григорий ставит девство выше брака, однако делает акцент на целомудрии, необходимом и в браке, и в девстве. Только полная и интегральная любовь - к Богу, к другому человеку и к Богу, или к Богу через другого человека - может привести христианина к обожению и сделать его душу невестой Христа.
 
 

МОНАШЕСТВО
 
В христианской традиции идеал безбрачия как подражания Христу нашел свое воплощение в монашестве.
            Время жизни Григория Богослова совпало с формированием монашества на христианском Востоке. Старшим современником Григория был Афанасий Великий, нарисовавший в своем “Житии преп. Антония” образ идеального монаха-отшельника. На первую половину IV в. приходится деятельность Пахомия Великого, устроителя общежительного монашества в Египте, Илариона Великого, организатора палестинского монашества, а также двух Великих Макариев - Александрийского и Египетского.[48] В это же время в Сирии процветает прото-монашеское движение “сынов завета”;[49] там же зарождается движение мессалиан, вскоре проникшее в монашеские круги на всем Православном Востоке.[50]
            В Каппадокии распространение монашества связано прежде всего с именем Евстафия Севастийского, который на протяжении многих лет, вплоть до 373 г., был другом и наставником Василия Великого.[51] Евстафий принадлежал к тому кругу аскетов, который был осужден Гангрским Собором;[52] именно из анафем этого Собора мы узнаем об основных характеристиках учения Евстафия. Собор, в частности, анафематствовал тех, кто осуждает легитимный брак, кто не допускает вкушения мяса, кто не причащается у женатых священников, кто практикует девство по причине гнушения браком, кто, соблюдая обет девства, превозносится над состоящими в браке, кто постится по воскресениям, кто пренебрегает церковными собраниями или устраивает свои собственные собрания отдельно от местного епископа; анафеме подверглись также женщины, которые под предлогом аскетических подвигов оставляют своих мужей или пренебрегают воспитанием детей.[53] Вполне вероятно, что сам Евстафий не был сторонником тех крайностей, которые осудил Гангрский Собор, и что эти ошибочные мнения разделялись лишь отдельными лицами в его кругах.[54] Однако, поскольку сочинения Евстафия до нас не дошли, установить степень соответствия анафем Собора его учению в настоящий момент невозможно.
            Василий Великий разделял многие идеи Евстафия.[55] Однако ему был глубоко чужд тот крайний индивидуализм, который характеризовал общины аскетов, осужденные Гангрским Собором. Напротив, он всячески подчеркивал “церковный” характер монашеского движения. Он стремился к тому, чтобы формирующееся монашество не оказалось в оппозиции к Церкви, не превратилось в некую секту аскетов-ригористов, но чтобы оно стало интегральной частью церковного организма. Более того, в “Правилах” Василия[56] вообще не употребляется слово “монах” и не говорится о “монашестве” как отдельной группе людей внутри Церкви.[57] Скорее, заботой Василия было устроение церковной общины как таковой, то есть всей Церкви как единой общины “совершенных христиан”.[58] Внутри этой макро-общины могли существовать - и, как известно, существовали во времена Василия - микро-общины аскетов-девственников и отшельников: эти общины становились ядром того духовного возрождения, которое, по мысли Василия, должно было охватить всю Церковь.
            “Правила” Василия были адресованы всем аскетически настроенным христианам; лишь впоследствии, когда монашество окончательно сформировалось как институт, они стали восприниматься как монашеские правила и легли в основу всех монастырских уставов православного Востока.[59] Во многом благодаря Правилам Василия монашеское движение ни в его время, ни впоследствии не противопоставило себя Церкви, но осталось внутри нее. Заслугой Василия следует считать и то, что идеал монашеской жизни проник в широкие слои византийского общества и способствовал формированию так называемого “монашества в миру”: многие миряне вдохновлялись аскетическими нормами монашества и заимствовали отдельные элементы монашеской духовности в свою собственную практику.
            Историк, безусловно, прав, когда указывают на то, что Василий, будучи епископом Церкви Христовой, сделал особый акцент на интеграции монашеских общин в жизнь Церкви, на подчинение их епископу: его общины - это скорее маленькие “поместные церкви” во главе с “предстоятелями”, чем классический монастырь типа египетских общежитий св. Пахомия.[60] Тем не менее, утверждение о том, что Василий “не создавал и не учреждал, подобно св. Пахомию, отдельных монашеских общин”,[61] по-видимому, нуждается в корректиковке. Во всяком случае Григорий Богослов прямо говорит о Василии как создателе “монастырей” и общин, которые, впрочем, не были институционально отделены от Церкви. Василию, по свидетельству Григория, удалось синтезировать идеал общинной жизни с пустынножительством, совместить “деятельность” с “философией”:
 
Велико девство, безбрачие и пребывание в одном чину с ангелами - одинокими по природе,[62] помедлю сказать - со Христом, Который... рождается от Девы, узаконивая девство... Итак, кто больше Василия или девство почитал, или устанавливал законы для плоти, не только на собственном примере, но и в том, что он написал? Чьи это монастыри (perthenwnes),[63] чьи письменные правила, которыми он уцеломудривал всякое чувство... и убеждал (хранить) истинное девство?.. Пустынножительство и общежитие часто находятся во взаимном противоборстве и противостоянии, хотя ни то, ни другое, конечно, не имеют в себе только хорошее или только плохое, но первое, хотя и более безмолвно, благоустроено и приводит к Богу, не лишено надменности.., а второе, хотя более практично и полезно, но не избегает мятежей. Василий же превосходно слил и соединил и то, и другое, построив дома для отшельников и пустынников (askhtiria kai monasthria) недалеко от общежитий (koinwnikwn) и городских монастырей (migadwn),[64] не разделял и не разлучал одних с другими как бы при помощи некоей стены, но одновременно соединил и разграничил, чтобы и философия[65] не была лишена общения, и деятельная жизнь не была лишена философии...[66]
 
            Мы помним, что Григорий сам хотел посвятить жизнь тому, что он называл истинной философией, однако обстоятельства не позволили ему это сделать. Став священником и затем епископом, он навсегда сохранил тоску по уединенной жизни, часто уходил в горы или уезжал в свое фамильное имение, спасаясь от треволнений архиерейской жизни. В апологетическом слове, произнесенном после возвращения из понтийской пустыни, Григорий просил извинения у своей паствы за то, что на время оставил ее, и исповедовался в своей любви к уединенной жизни:
 
...Меня объяла какая-то пламенная любовь к благу безмолвия и отшельничества (erws tou kalou tes esyhias kai tes anahwresews), любителем которого я стал с самого начала - каковым едва ли был кто-либо другой из занимающихся словесными науками (peri logous espoudakotwn),- которое я, будучи в важнейших и опаснейших обстоятельствах, пообещал Богу, и к которому уже как бы прикоснулся... Ничто не казалось мне таким (прекрасным), как, замкнув чувства, став вне плоти и мира, собравшись внутрь себя, не касаясь ничего человеческого без крайней необходимости, собеседуя с самим собой и с Богом, жить выше видимого и носить в себе всегда чистые божественные образы... будучи и всегда становясь поистине чистым зеркалом Бога и божественного, прилагать к свету свет - к менее ясному более лучезарный (amauroterw tranoteron), собирать уже с надеждой блага будущего века и жить вместе с ангелами, и, будучи еще на земле, оставлять землю и возноситься горе (при помощи) Духа. Если кто-нибудь из вас объят этой пламенной любовью, тот поймет, о чем я говорю...[67]
 
            Каково место Григория Богослова в истории раннего монашества? В том смысле, в каком слово “монах” употребляется по отношению к египетским монастырям IV в., он вообще не был монахом. Он не был также членом какой-либо конкретной общины каппадокийских аскетов, хотя и проводил некоторое время в подобных общинах. Из трех традиционных монашеских обетов - послушания, нестяжания и целомудрия[68] - он соблюдал только последний. Что касается обета нестяжания, то в течение всей жизни Григорий оставался богатым аристократом, владел большим имением с домом, землей, садом и рабами. Что же касается обета послушания, то Григорий был совершенно неспособен подчиняться церковным властям: приняв священство, он убежал в пустыню, а потом вернулся и оправдывался в своем “непослушании”;[69] став епископом, никогда не служил в своей епархии; будучи избран на Константинопольский престол, вскоре подал в отставку. Личная свобода была для него превыше всего; об этом он неоднократно и открыто заявлял.
            Но именно в этом остром чувстве свободы, на наш взгляд, и заключается монашество Григория Богослова. Получая назначения на церковные должности, он считал себя вправе не исполнять возложенные на него обязанности, если они противоречили его устремлениям; занимаясь церковными делами, сохранял свободу духа; владея богатством, оставался внутренне свободен от него. Григорий мог себе позволить говорить своим прихожанам о том, как ему приятно “жить с небольшим и скудным куском хлеба”,[70] о своей “власянице” и “малоценной трапезе, ненамного отличающейся от трапезы птиц”,[71] хотя слушатели знали о его состоятельности: он искренне считал себя свободным от собственных богатств и мог позволить себе роскошь питаться скудно, одеваться бедно и вести подвижнический образ жизни.
            Григорий понимал монашество не как принадлежность к определенному церковному институту,[72] а прежде всего как внутреннюю устремленность к Богу, постоянное пребывание в молитве, стремление к уединенной и безмолвной жизни. Монашество для Григория - это также возможность посвящать время размышлениям о Боге, о смысле человеческой жизни, возможность вести жизнь безмятежную и лишенную забот, уходить в горы или совершать прогулки вдоль берега моря. Кроме того - и, может быть, прежде всего остального - это возможность беспрепятственно заниматься учеными трудами - читать Писание, книги Отцов Церкви, античных философов, поэтов и историков, писать богословские, нравственные и автобиографические трактаты, проповеди, стихи и письма. В этом смысле Григорий, так же как бл. Иероним на Западе, может быть назван родоначальником ученого монашества.
            В аскетическом лексиконе Григория, помимо понятий “безмолвия” (esyhia) и “отшельничества” (anahwresis), важное место занимает понятие “пустыни” (eremos). На языке раннего монашества пустыней называлось всякое место, которое человек избирал для уединенной жизни, будь то пустыня в географическом смысле, горы или дремучий лес: для Григория пустыней было его имение в Назианзе. Григорий называет пустыню “руководительницей” всей своей жизни, “сотрудницей”, “матерью божественного восхождения” и “обожительницей” (theopoion).[73] Цель ухода в пустыню - освободиться от мятежа мира сего и обрести ту внутреннюю тишину, которая необходима для богообщения. Григорий ссылается на примеры пророка Илии, Иоанна Крестителя и самого Иисуса Христа, когда говорит о необходимости опыта пустыни для христианина:
 
...И Илия с удовольствием предавался философии (edews enefilosofei) на Кармиле, и Иоанн в пустыне, и сам Иисус совершал дела перед народом, а в молитвах упражнялся главным образом в пустынных местах. Какой закон дал Он тем самым? Думаю, тот, что для чистого собеседования с Богом необходимо пребывать в безмолвии (esyhazein) и хотя бы немного возвести свой ум от обманчивого. Ибо сам Он не нуждался в удалении - да и не имел места, где мог бы скрыться, будучи Богом и все наполняющим - но (уединялся), чтобы мы научились, что бывает время для дел, а бывает - для высшего упражнения.[74]
 
            Стоит обратить внимание на то, что, как в приведенном тексте, так и во многих других Григорий говорит об уединенной жизни как “философии”. Для него монашество есть подражание не только образу жизни Христа и пророков, но - в какой-то степени - и образу жизни античных философов. Григорий был не единственным, кто воспринимал монашество как философию: среди ученых монахов его времени такое восприятие было общепринятым. Василий Великий, в частности, говорил, что истинный философ - это человек, который заключил тело в монастыре, а ум собирает внутрь себя.[75] Григорий Нисский называл монашеский стол “философской трапезой”.[76]
            Вместе с тем Григорий подчеркивал, что монашеская жизнь несравненно выше образа жизни античных философов. Хотя у последних встречаются достойные подражания примеры воздержания и мудрости, только в христианстве возможны подлинные образцы святости. В Слове 4, “Против Юлиана”, Григорий противопоставляет монахов античным философам, доказывая, что монашество есть путь, ведущий к соединению с Богом, озарению Божественным светом и обожению:
 
Видишь ли этих (людей), у которых нет ни имущества, ни крова, почти не имеющих плоти и крови, и тем самым приближающихся к Богу, у которых ноги не омыты, а ложем служит земля, как говорит твой Гомер[77]... которые долу, но выше дольнего; среди людей, но выше человеческого; связаны, но свободны; теснимы, но не удерживаемы; которые не обладают ничем в мире, но всем превыше мира; у которых жизнь сугуба - одну они презирают, а о другой заботятся; которые через умерщвление - бессмертны, через отрешение - соединены с Богом; которые вне (страстной) любви (pothou), но пламенеют божественной и бесстрастной любовью (theiou kai apathous erwtos); которые (обладают) источником Света и еще здесь - его озарениями; у которых ангельские псалмопения, всенощное стояние и переселение к Богу ума, восхищенного (на высоту); у которых чистота (katharsis) и очищение; которые не знают меры в восхождении и обожении (anabasews kai theosews); у которых скалы и небо, низложения и (возведения на) престолы, нагота и одежда нетления, пустыня и торжество на небесах, власть над (земными) наслаждениями и нескончаемое неизреченное наслаждение; слезы которых очищают грех мира, а воздеяние рук - угашает пламя, укрощает зверей, притупляет мечи, обращает в бегство полки.[78]
 
            В течение всей своей жизни Григорий общался с монахами и восхищался аскетическими подвигами многих из них. В Слове 6-м, произнесенном по случаю воссоединения монахов назианской епархии со своим епископом, Григорий описывает “посты, молитвы, слезы, мозоли на коленях, ударение в грудь, стенания, воссылаемые из глубины, всенощное стояние, переселение ума к Богу”; он говорит также о внешнем виде монахов, которые ходили босиком, не мылись, носили простую одежду и “соответствующую прическу” (koura symmetros); упоминает твердую походку монахов, их неблуждающий взор и приятную улыбку, “или скорее, только вид улыбки, целомудренно удерживающий от смеха”.[79] Все это очень близко к тому, что Василий Великий писал Григорию в одном из своих ранних писем относительно внешнего вида и поведения монаха: там тоже говорится о воздержании от смеха, нестиранной одежде, твердой походке и пр.[80]
            В стихотворении “К Эллению о монахах” Григорий дает краткие характеристики своим знакомым монахам: один из них (Кледоний) “живет для бедных и все свое принес Христу, прежде всего - самого себя”; другой (Эвлалий) заботится о старой и больной матери; третий (Феогний), “стоя на земле, касается небесных престолов... и на его цветущем лице всегда явно сияние радостного духа”.[81] Общая характеристика монахов выдержана в тех же панегирических тонах, что и в Слове “Против Юлиана”:
 
Все они - служители всесильного Бога,
Каждый совершенен в своем благочестии.
Легчайшими стопами идут они по земле...
Это камни великого храма, и Христос связывает их
Друг с другом исполненной любви гармонией Духа...
Они умеренны в словах, умеренны в молчании и держат в узде
И смех, и слух, и неподвижный взгляд...
Земные мертвецы, они мысленно живут в горнем,
Всегда имеют перед глазами великое сияние Бога
И ликостояние благочестивых душ в будущем (веке).[82]
 
            Однако наряду с многими похвальными словами в адрес монахов его времени, мы находим в стихах Григория суровые обличения ложного монашества и едкую сатиру на тех лиц, которых он считал нарушителями монашеской дисциплины. Воспринимая монашество прежде всего как жизнь внутреннюю и сокровенную, он восставал против лицемерия и ханжества, в которые иногда вырождалось монашеское благочестие. Все внешние признаки, о которых говорилось выше - хождение босиком, ношение бедной одежды, потупленный взор и пр. - ни в коем случае не являются самоцелью: они - лишь “побочные эффекты” монашеского образа жизни, сущность которого заключается в очищении сердца и непрестанной молитве.
            Хотя Григорий искренне восхищался теми монахами, которых описывал в Слове “Против Юлиана” или в стихотворении “К Эллению”, он сам по внешнему виду не принадлежал к их числу. Традиционные монахи не мылись и не лечились у врачей, а Григорий по совету врачей лечился на водах.[83] Монахи отказывались от своих имений, а Григорий сохранял все свое за собой: его даже обвиняли в том, что он “роскошествует”, что он “богат” и живет в “праздности”.[84] Отвечая на эти обвинения, Григорий подчеркивал, что истинное монашество не ограничивается принятием на себя монашеского “вида”:
 
У нас есть, может быть, источник, и садик, и прохладный ветерок,
И тень деревьев - самые незначительные стяжания;
И это вы называете роскошью. Или уж
Христианам нельзя и дышать? Может, и это нам возбраните?..
Как мрачен ты, юноша, как бледен, ходишь без обуви,
С неопрятной прической, едва выговариваешь слово!
И одежда свисает у тебя с пояса, и черная ряса
Чинно волочится по земле.
Если все это ради веры, вся жизнь должна быть тому свидетельством,
А если лишь рисовка (zwgrafia), пусть другой хвалит это![85]
 
            Монашество, превращенное в кликушество, вызывает справедливый гнев Григория. Но еще резче говорит он о тех монахах, которые, нарушая обет целомудрия, живут с лицами противоположного пола. В городском монашестве IV в. достаточно широко распространился обычай, по которому монах-одиночка или неженатый клирик жил под одной крышей с так называемой “синизактой” (греч. syneisaktos - букв. “введенная” в дом), или “агапитой” (agapite - “возлюбленная”), которая формально была его служанкой, а в реальности нередко становилась любовницей. Имели также место случаи сожительства монахини или девы с синизактом-агапитом.[86] Против этого вопиющего нарушения церковный дисциплины был направлен 3-й канон Никейского Собора 325 г.,[87] а также многие страницы в сочинениях Афанасия Великого, Василия Великого, Григория Нисского, Иоанна Златоуста и др.
            Григорий Богослов не скупится на резкие слова, обращаясь к монахам и монахиням, находящимся в сожительстве с лицами другого пола:
 
Агапитам-мужчинам, а также агапитам-женщинам, скажу вот что:
Провалитесь вы, проклятье для христиан; провалитесь,
Прикрывающие беснование естества...
 
Избегай, всякого мужчины, а особенно синизакта:
Это горькая вода Мерры, поверь мне, дева...
 
При смешении белого с черным получается серый цвет;
Жизнь и смерть не имеют ничего общего.
А тех, кого все называют синизактами,
Не знаю, считать ли в браке или вне брака...
 
Монахи, ведите жизнь монахов. Если же с агапитами
Сожительствуете, вы не монахи...[88]
 
Мы видим, что Григорий выступает в качестве борца за чистоту монашеской жизни, напоминая монахам своего времени о том идеале жизни в подражание Христу, к которому они призваны.
            Место Григория в истории восточного монашества достаточно скромно; его сочинения на аскетические темы не сравнимы по значимости с сочинениями Афанасия, Василия Великого и Евагрия - основоположников монашеской письменности. Однако личный опыт Григория, несомненно, важен для всей последующей монашеской традиции. В его лице мы встречаемся с редким типом монаха-аристократа, монаха-богослова, монаха-философа, монаха-поэта. Его жизнь стала свидетельством того, что монах по призванию остается монахом и на епископской кафедре, и на церковном Соборе, и сидя за письменным столом в своем имении, и принимая лечебные ванны, и находясь в тенистой роще, и прогуливаясь по берегу моря. Живя в миру, монах остается вне мира, свободный от земных привязанностей. Он живет в Боге там, куда жизнь забросила его и где Промыслом Божиим определено ему нести свое служение.
 

---