Доклад на международной научной конференции на тему «Русская Православная Церковь с 1943 года до наших дней» в Свято-Преображенском монастыре г. Бозе (Италия), 15—17 сентября 1999 г.


Ваши Высокопреосвященства и Преосвященства,
дорогие отцы, братья и сестры!

Религиозное возрождение, происходящее в России в последние десять лет, нельзя не включить в число наи­более значительных феноменов конца XX века. Не­смотря на то, что на протяжении семидесяти лет пред­принимались все усилия для уничтожения религии, сразу же после ослабления атеистического режима миллионы людей от неверия стали обращаться к вере. Возрождение, коснувшееся всех религиозных конфес­сий, особенно заметно на примере Русской Православ­ной Церкви: число ее монастырей за 10 лет возросло с 18 до 500, число духовных школ — с 3 до 50, количе­ство епископов и священников выросло более чем вдвое. Количественный рост сопровождался и качест­венным изменением: Церковь, которая на протяжении десятилетий имела возможность только обслуживать «религиозные потребности» своих членов, предпри­няла усилия по работе с теми людьми, которые нахо­дятся вне ее, развернула широкую миссионерскую, просвети­тельскую и благотворительную деятельность. Все это потребовало весьма существенной перестройки внутри Церкви, переосмысления роли Церк­ви в современном обществе.
Однако нельзя не заметить, что некоторые сферы церковной жизни оказались практически не затронуты этим процессом переосмысления, перестройки, качест­венного перерождения. В частности, не возродилась русская богословская наука, которая стояла на высоком уровне в начале XX века, но в годы советского режима подверглась почти полному уничтожению. В 90-х годах было репринтным способом переиздано огромное коли­чество религиозных книг, вышедших в свет до револю­ции, однако оригинальные богословские исследования современных авторов можно пересчитать по пальцам. Книжные лавки в церквах, магазины, специализирую­щиеся на продаже религиозной литературы, заполнены либо произведениями церковно-публицистического ха­рактера, либо публикациями на околоцерковные темы, либо книгами, содержащими сказания о чудесах и про­рочества о конце света, либо, опять же, репринтами дореволюционных изданий. Собственно научно-бого­словских книг в продаже почти нет. И нет их именно потому, что еще не встала на ноги наша богословская наука, еще не выросло поколение православных ученых, которые могли бы возродить насильственно прерванную традицию богословского творчества.
В настоящем докладе мне хотелось бы высказать не­ко­торые мысли и замечания, касающиеся проблем, ко­то­рые встают сегодня перед русской богословской нау­кой. Приближение нового тысячелетия является хоро­шим поводом, чтобы самым серьезным образом проана­лизи­ровать состояние нашего богословия, подумать о путях, по которым оно могло и должно было бы идти в буду­щем, сформулировать первоочередные задачи, стоя­щие перед ним. То, что я скажу сегодня, является пло­дом нескольких лет раздумий о судьбах русской бого­словской науки. Хотел бы, однако, подчеркнуть, что я буду говорить не как сотрудник церковного учрежде­ния, а как частное лицо: все, что бу­дет ска­зано мною, является моим личным мне­нием как богослова и свя­щеннослужителя.

1. Осмысление уроков истории

Для того чтобы понять, куда русское богословие бу­дет двигаться в новом тысячелетии, необходимо прежде всего подвести итоги XX века. Наша новейшая история еще до конца нами не осмыслена. Иначе не раздавались бы голоса, призывающие восстановить церковную жизнь в том виде, в каком она существовала до рево­люции, вернуться к идеалу «святой Руси», якобы во­площенному в жизнь в XIX — начале XX века.
Необходимо прежде всего извлечь уроки из того, что произошло с Русской Церковью в начале столетия. Церковь, занимавшая привилегированное положение, обладавшая огромным духовно-нравственным потенциа­лом, колоссальными финансовыми ресурсами, Церковь, в которой были такие светильники веры, как святой праведный Иоанн Кронштадтский, в которой на высо­ком уровне стояла богословская наука, оказалась бес­сильной перед натиском революционных настроений и воинствующего атеизма. Даже духовные академии и семинарии не только не избежали атеистических влия­ний, но некоторые из них стали центрами и рассадни­ками атеистической и нигилистической идеологии. Сис­тема всеобщего религиозного воспитания не принесла тех плодов, которых от нее ожидали. Те самые люди, которые в 1890—1900—1910-х годах изучали в школах Закон Божий, в 1920—30-х годах своими руками бро­сали иконы в костры, пылавшие по всей России, участ­вовали в разграблении церквей, в надругательстве над святынями.
Необходимо осмыслить причины того почти всеоб­щего охлаждения по отношению к религии, которое на­блюдалось в начале XX века в русском культурном об­ществе, т. е. среде аристократии, интеллигенции и сту­денчества (в том числе и среди студентов духовных академий). Именно это охлаждение повлекло за собой поражение Церкви в борьбе с атеизмом и нигилизмом (если вообще можно говорить о «борьбе», а не о сдаче позиций без боя). Об этом хорошо пишет свидетель тех событий митрополит Вениамин (Федченков), в годы ре­волюции бывший ректором одной из духовных семина­рий:

Духовная жизнь и религиозное горение к тому времени начали падать и слабеть. Вера становилась лишь долгом и традицией, молитва — холодным об­рядом по привычке. Огня не было в нас и в окру­жающих... Нисколько не удивляло меня ни тогда, ни теперь, что мы никого не увлекали за собою: как мы могли зажигать души, когда не горели сами?.. Было общее охлаждение в нас. И приходится еще удив­ляться, как верующие еще держались в храмах и с нами? Но они были просты душою... А интеллигент­ных людей и высшие круги мы уже не могли не только увлечь, но и удержать в храмах, в вере... [1]

Ведущие иерархи и пастыри Церкви начала XX века чувствовали приближение грозы и надеялись на гло­бальную церковную реформу, которая бы коренным об­разом изменила положение Церкви в стране, вдохнула бы в церковную организацию новую жизнь. Трехтомник «Отзывов епархиальных архиереев по вопросу о цер­ковной реформе», изданный в 1906 году, показывает, что почти все архиереи сознавали необходимость ради­кальных перемен. Реформа должна была затронуть все сферы церковной жизни: высшее управление, мона­стыри, духовные школы, приходы и т. д.
Поместный Собор 1917—18 годов, восстановивший патриаршество, принял множество важнейших решений по ключевым вопросам церковной жизни. Он, по сути, дал зеленый свет реформам в области церковного управления, церковного судопроизводства, приходской жизни, духовного образования. Он выработал страте­гию взаимоотношений между Церковью и государством. На Соборе были приняты важнейшие решения по свя­зям с инославными конфессиями. Для Русской Церкви Собор 1917—18 годов мог бы стать тем же, чем для Римско-Католической Церкви почти полвека спустя стал Второй Ватиканский Собор: с него должно было начаться «аджорнаменто», радикальное обновление всей церковной жизни. Однако проводить в жизнь церков­ную реформу было слишком поздно: в стране зверство­вали большевики, и Церковь уже не могла заниматься устройством своей внутренней жизни. Она встала на путь исповедничества, и главная задача теперь состояла в том, чтобы выжить в условиях жестокого антицерков­ного режима. Поместный Собор не успел завершить работу, и решения его не были претворены в жизнь. Последние остатки надежды на церковное обновление были уничтожены «обновлен­чеством», в результате ко­торого в течение нескольких десятилетий сама мысль о какой бы то ни было реформе не могла вызывать у цер­ковного народа ничего, кроме отвращения.
Однако вопросы, поставленные Поместным Собором 1917—18 годов, продолжают ждать своего решения; они не утратили актуальности. Как мне кажется, реаль­ных сдвигов в различных областях церковной жизни можно будет добиться только тогда, когда мы вернемся к наследию этого Собора и рассмотрим его решения в контексте сегодняшней ситуации, а сегодняшнюю си­туацию — в контексте его решений.
Должен быть осмыслен опыт новомучеников и испо­ведников российских, которых Русская Церковь посте­пенно причисляет к лику святых. Синодальная комис­сия по канонизации с самого начала отказалась от того пути, по которому пошла Русская Зарубежная Церковь, канонизировав всех новомучеников сразу; было решено канонизировать новомучеников одного за другим, по тщательном изучении обстоятельств жизни и смерти каждого из них. Очевидно, однако, что при таком под­ходе канонизация затянется на много десятилетий. По­этому церковная общественность ищет другие пути: все более распространенной становится практика причис­ления к лику «местночтимых» святых, в обход Комис­сии по канонизации. (Разуме­ется, простой народ не станет вдаваться в подробности относительно того, на каком «уровне» произошла канонизация, и делать раз­личие между святыми местночтимыми и святыми для общецерковного почитания: святой он и есть святой). К чему приведут все эти процессы? Сможет ли — и должна ли — Церковь контролировать процесс попадания тех или иных имен в святцы, или этот вопрос должен быть отдан на откуп «народному благочестию»? Все это требует серьезного богословского анализа. И главное — богословского ос­мысления требует сам подвиг новомучеников. Ради чего они страдали? Какой урок нам надлежит извлечь из их подвига? Должна ли Церковь новомучеников остаться такой, какой она была в XIX веке, или же подвиг ново­мучеников должен ее радикальным образом изменить, обновить, преобразить?
Необходимо в более широком плане богословски ос­мыслить весь опыт Русской Православной Церкви в годы гонений. Должен быть дан четкий и однозначный ответ на вопрос о так называемом «сергианстве». Счи­таем ли мы взятый святым Патриархом Тихоном в по­следние годы жизни и продолженный митрополитом (впоследствии Патриархом) Сергием курс на лояльность безбожному режиму вынужденным компромиссом, за­служивающим осуждения с точки зрения церковной акривии, или же мы признаем его единственной пра­вильной для того времени линией, обеспечившей Церкви выживание в трудные и трагические годы ле­нинско-сталинского террора? Должны ли мы приносить покаяние перед иерархами Зарубежной Церкви, как они того требуют, в том, что всеми силами пытались вы­жить в условиях атеистического режима, пока они пре­бывали в благополучии на свободном Западе, или же мы должны со всей смелостью сказать, что никакого «сергианства» не было и что «сергианство» — это миф, созданный не­доброжелате­лями Русской Церкви для ее дискредита­ции? Не является ли «сергианство» той са­мой позицией, которую занимали апостолы, призы­вав­шие молиться за царя (т. е. римского императора — язычника и гонителя христианства), которую занимали византийские иерархи, искавшие «симфонии» между Церковью и государством, которую занимали Констан­тинопольские Патриархи в годы турецкого владычества? Хотелось бы, чтобы на все эти вопросы был дан четкий богословский ответ и чтобы этот ответ положил конец всему тому брожению, которое происходит у нас вокруг этой темы.
Одним словом, необходимо определиться по всем пунктам новейшей истории Русской Православной Церкви, осмыслить все то, что произошло с нашей Цер­ковью в XX веке. Только тогда мы сможем вступить в XXI век с четким видением того, куда должна двигаться Церковь.

2. Наследие русской богословской науки

Другой важной задачей является осмысление бога­тейшего наследия русской богословской науки. В на­чале XX века наша богословская наука стояла на уровне западной, а в некоторых областях ее превосхо­дила. Труды русских ученых, профессоров духовных академий, в области библеистики, патристики, церков­ной истории, литургики и во многих других отраслях до сего дня не утратили своей ценности [2].
После революции богословская наука в России на несколько десятилетий практически прекратила свое существование. Возрожденные в 1943 году духовные школы не ставили перед собой задачу восстановления богословской науки во всем ее дореволюционном объ­еме. Задача ставилась гораздо более скромная — подго­товить пастырей для заполнения священнических и ар­хиерейских вакансий. В качестве учебных пособий про­должали использоваться труды дореволюционных авто­ров; современная богословская литература была нашим духовным школам практически недоступна. Такая си­туация сохраняется в духовных семинариях и акаде­миях до сего дня.
Между тем на Западе богословская наука не стояла на месте. Грандиозный скачок был сделан в области библеистики: появились критические издания текстов Священного Писания, множество монографий, исследо­ваний, статей было написано по отдельным книгам Библии, по библейской истории, библейскому богосло­вию. В области изучения святоотеческого наследия было тоже сделано немало: появились многотомные критические издания Отцов, на базе которых могут ра­ботать ученые-патрологи. Многие другие отрасли бого­словской науки поднялись на новый уровень благодаря открытию новых источников, появлению более совре­менных методов исследования. Все это богатство оста­валось практически недоступным нашим богословам. Лишь в самые последние годы стали у нас появляться исследования в области библеистики и патристики, учитывающие достижения современной западной науки.
В то время как русская богословская наука в самой России была полностью разгромлена, она продолжила свое существование на Западе, в эмиграции. Именно там удалось перебросить мост между русской дорево­люционной и современной западной наукой: этим мос­том стало богословие русского Зарубежья — труды представителей так называемой «парижской школы». Оказавшись на чужбине, эти ученые продолжили тра­диции русского богословия на новой почве, в новых ус­ловиях. Встреча с Западом лицом к лицу оказалась для них весьма плодотворной: она мобилизовала их силы на осмысление их собственной духовной традиции, кото­рую надо было не только защитить от нападок, но и представить Западу на понятном для него языке. С этой задачей богословы русского Зарубежья справились бле­стяще. Именно благодаря их трудам западный мир уз­нал о Православии, о котором до того знал лишь пона­слышке.
Более того, именно оказавшись на Западе, предста­вители «парижской школы» сумели преодолеть то, что Флоровский назвал «западным пленением» русского бо­гословия. Это «пленение», начавшееся еще в XVII веке, на протяжении почти трех столетий сковывало отечест­венную богословскую мысль, держало ее в узах латин­ской схоластики. Освободиться от него можно было только вернувшись к тому, что являлось подлинно пра­вославной традицией, к святоотеческим истокам рус­ского богословия. И это тоже удалось сделать предста­вителям «парижской школы».
В богословии «парижской школы» я бы выделил пять наиболее заметных направлений, каждое из которых характеризовалось своей сферой интересов и своими богословскими, философскими, историческими и куль­турологическими установками. Первое, связанное с именами архимандрита Киприана (Керна), протоиерея Георгия Флоровского, Владимира Лосского, архиепи­скопа Василия (Кривошеина) и протопресвитера Иоанна Мейендорфа, служило делу «патри­стического возрож­дения»: поставив во главу угла лозунг «вперед — к От­цам», оно обратилось к изучению наследия восточных Отцов и открыло миру сокровища византийской духов­ной и богословской традиции (в частности, творения преподобного Симеона Нового Богослова и святителя Григория Па­ламы). Второе направление, олицетворяв­шееся, в част­ности, протоиереем Сергием Булгаковым, уходит кор­нями в русский религиозный ренессанс конца XIX — начала XX века: влияние восточной пат­ристики пере­плелось в нем с влияниями немецкого идеализма, рели­гиозных воззрений Владимира Соловь­ева и священника Павла Флоренского. Третье направ­ление готовило почву для «литургического возрожде­ния» в Православной Церкви: оно связано с именами выдающихся литурги­стов протоиерея Николая Афанась­ева и протопресви­тера Александра Шмемана. Четвертое направление ха­рактеризовалось интересом к осмысле­нию русской ис­тории, литературы, культуры, духовно­сти: к нему можно отнести Г. Федотова, К. Мочуль­ского, И. Конце­вича, протоиерея Сергия Четверикова, А. Карташева, Н. Зернова, чтобы ограничиться только этими именами. Наконец, пятое направление развивало традиции рус­ской религиозно-философской мысли: его представите­лями были Н. Лосский, С. Франк, Л. Шес­тов, протоие­рей Василий Зеньковский. Одной из цен­тральных фигур «русского Парижа» был Н. Бердяев, который не при­надлежал ни к одному из направлений: он считал себя не богословом, а независимым религи­озным философом, но в своем творчестве затрагивал и развивал многие ключевые богословские темы. Особня­ком стоят и такие выдающиеся духовные писатели, как митрополит Су­рожский Антоний и архимандрит Софро­ний (Сахаров).
Представители «парижской школы» создали целую библиотеку трудов по богословию, религиозной фило­софии, истории Церкви, истории духовной культуры: все эти книги сегодня доступны российскому читателю. Однако можем ли мы сказать, что семена, брошенные богословами русского Зарубежья, принесли свои всходы в возрождающейся Русской Церкви? Можем ли мы ска­зать, что это богословие введено нами в оборот или хотя бы по достоинству оценено? Я не буду касаться таких фантасмагорических историй, как нашумевшее сожжение книг отцов Александра Шмемана и Иоанна Мейендорфа людьми, которые, по-видимому, никогда их не читали. Не буду говорить и о той критике в адрес богословов «парижской школы», которая раздается из кругов православных фундаменталистов, борцов «за чистоту Православия»: за редким исключением, эта критика исходит от людей некомпетентных, непрофес­сиональных и необразованных. Скажу о более важном. Труды богословов «парижской школы» пользуются по­пулярностью в среде интеллигенции, но не изучаются систематически в духовных школах, предпочитающих строить свои учебные программы по старым образцам XIX века. Эти труды еще не вошли в оборот сегодняш­ней русской богословской науки. То «патристическое возрождение», за которое ратовали Флоровский и Лос­ский, и то «литургическое возрождение», которого чаяли Афанасьев и Шмеман, у нас еще не наступило — во многом именно потому, что их наследие нами в пол­ном объеме не осмыслено.
Мне представляется, что не изучено у нас по-на­стоящему и наследие протоиерея Сергия Булгакова, од­ного из наиболее ярких и самобытных православных богословов XX столетия. Критика Лосского и митропо­лита Сергия (Страгородского) в адрес булгаковской «софиологии» далеко не исчерпала тему и не поставила точку в споре: она — не более чем начальный этап той дискуссии по трудам отца Сергия Булгакова, которая по-настоящему еще не развернулась.
Не осмыслено нами и то религиозно-философское направление, которое в первые годы после революции олицетворял молодой Лосев. Оно было связано, в част­ности, с интересом к философии Имени Божия и ос­мыслением учения «имяславцев», не получившего должной богословской оценки. Движение «имяслав­цев» было разгромлено в начале века по указу Святейшего Синода, однако в предсоборный период дискуссия по поводу имяславия развернулась с новой силой. Помест­ный Собор 1917—18 годов должен был вынести опреде­ле­ние по данному вопросу, однако сделать этого не ус­пел, и вопрос об окончательной церковной оценке имя­славия до сего дня остался открытым. Хотел бы под­черкнуть, что вопрос этот — отнюдь не местного зна­чения, и ин­тересен он не только с исторической точки зрения. Спор между имяславцами и их противниками в начале XX века был не менее значителен в богослов­ском от­ношении, чем спор между «паламитами» и «варлаамитами» в середине XIV столетия: имяславцы были выразителями многовековой афонской традиции умного делания, тогда как за «синодальными» богосло­вами стояла традиция русской академической науки. Исследование конфликта вокруг имяславия может про­лить совершенно новый свет на вопрос о взаимоотно­шениях между «опытным» богословием монастырей и скитов и «академическим» богословием духовных учеб­ных заведений.
Наследие русской богословской науки открывает широчайшее поле для богословского творчества. Доре­волюционные православные ученые и богословы рус­ского рассеяния подготовили ту почву, на которой мо­жет сегодня произойти подлинное возрождение отече­ственного богословия. Нужно только воспользоваться плодами их трудов, воплотить в жизнь их заветы и про­должить то, что они начали.

3. Священное Писание

Ни для кого не секрет, что в современной России достаточной популярностью пользуются протестантские секты, главным оружием которых является Библия. При столкновении между православным христианином и протестантским миссионером последний почти навер­няка продемонстрирует превосходство в знании Свя­щенного Писания. Что же касается православных хри­стиан, то далеко не все из них читают Библию регу­лярно; еще меньшее число лиц интересуется толкова­ниями на биб­лейские тексты; и уж совсем ничтожно количество тех, кто знаком с достижениями современ­ной библейской науки.
Вопрос о роли Священного Писания в Православной Церкви приобретает сегодня особую остроту. Библия не является частью жизни большинства русских право­славных христианин. Православные любят говорить о том, что, в отличие от протестантов, у которых sola Scriptura («только Писание»), у них есть Писание и Предание. Однако Предание (именно Предание с боль­шой буквы, а не «предания старцев», которыми многие православные христиане сегодня предпочитают руководствоваться) вклю­чает в себя Писание в качестве неотъемлемой со­ставной части: быть православным христианином и не знать Библию нелепо и грешно.
Для того, чтобы Библия стала частью жизни и опыта современного христианина, необходим прежде всего ее новый перевод. Это может быть как «исправлен­ный си­нодальный» перевод, так и совсем новый, не связанный генетически с синодальным. Важно, чтобы он удовле­творял нескольким критериям. Во-первых, он должен быть основан на современном критическом издании библейского текста. Во-вторых, он должен быть макси­мально точен в плане передачи духа и буквы оригинала. В-третьих, наконец, он не должен быть оторван от цер­ковной традиции [3].
Перевод библейских текстов может быть и автор­ским, и экспериментальным, и рассчитанным на опре­деленную аудиторию. Но для Русской Православной Церкви нужен такой перевод, который был бы плодом сотворчества нескольких переводчиков при участии экспертов как из среды ученых-библеистов, так и из церковной среды. Делом библейского перевода могла бы руководить Синодальная библейская комиссия.
Необходимо, чтобы в русскую церковную среду, и прежде всего в духовные школы, где формируются пас­тыри Церкви, был открыт доступ достижениям совре­менной библейской критики. Нужно избавиться от предрассудков по отношению к этой науке, избавиться от такого подхода, при котором священный текст вос­принимается чуть ли не как упавший с неба в той са­мой форме, в какой он зафиксирован в textus receptus (средневековом «общепринятом» тексте) и в какой он передан в синодальном переводе.
Не менее важно, чтобы для русского читателя стали доступны труды современных западных специалистов в области библейского перевода, библейской критики и текстологии. Кое-что из этих трудов уже появляется на книжных прилавках, но это пока лишь капля в море.
Наконец, необходима подготовка комментированной Библии, которая отражала бы весь путь, пройденный библейской наукой со времен появления на свет «Толковой Библии» А. Лопухина. Новая толковая Биб­лия должна включать несколько уровней комментария: текстологический (основанный на достижениях совре­менной библейской критики), историко-архео­логиче­ский (учитывающий данные современной библейской археологии), экзегетический (содержащий богослов­скую интерпретацию текста на основе внутренних ха­рактеристик самого текста) и церковно-богословский (основанный на святоотеческой экзегетике и учиты­вающий как буквальные, так и аллегорические толкова­ния Отцов Востока и Запада). Такой грандиозный про­ект не под силу одному или нескольким ученым. Для его осуществления, так же как и для разработки других подобных проектов, необходим институт библей­ских исследований или, по крайней мере, центр по изу­чению Библии при одной из духовных академий.

4. Святоотеческое наследие

Необходимо поднять на качественно иной уровень дело изучения святоотеческого наследия. Учение От­цов — та основа, на которой должна созидаться Цер­ковь. Без твердой патристической основы возрождение русского богословия немыслимо, ибо, по словам про­тоиерея Георгия Флоровского,

...отеческая письменность есть не только непри­косновенная сокровищница Предания... Отеческие творения являются для нас источником творческого вдохновения, примером христианского мужества и мудрости. Это есть школа христианской мысли, хри­стианского любомудрия... вечный мир нестареющего опыта и умозрения... Только в нем и из него откры­вается правый и верный путь к новому христиан­скому синтезу, о котором томится и [которого] взы­скует современная эпоха. Настал срок воцерковить свой разум и воскресить для себя священные и бла­годатные начала церковной мысли [4].

Для того, чтобы изучение наследия Отцов поднялось на новый уровень, необходимо прежде всего ввести в научный оборот критические издания творений Святых Отцов. Для работы с этими изданиями необходимы, в свою очередь, люди, которые бы владели древними язы­ками (в первую очередь, греческим и латинским, но также и сирийским, эфиопским, коптским и пр.). Рус­ские богословы рубежа тысячелетий находятся в счаст­ливой ситуации, когда вся кропотливая «черновая» ра­бота по подготовке патристических текстов проделана на Западе, созданы многотомные собрания творений Отцов (такие как Sources Chrétiennes, Griechische Christliche Schriftsteller, Corpus Christianorum и др.). Нам остается лишь воспользоваться этим богатством и употребить его в дело.
Необходимо возобновить систематическую работу по переводу творений Святых Отцов на русский язык. От­дельные переводы святоотеческих писаний уже сейчас появляются, однако в переводческой работе участвует всего несколько человек, силы которых весьма ограни­чены и которые, как правило, не координируют свои усилия друг с другом. До революции в переводческую деятельность были вовлечены все четыре духовные ака­демии — Московская, Санкт-Петербургская, Казанская и Киевская. Именно благодаря трудам профессоров и студентов этих академий появились многотомные соб­рания творений Отцов и учителей Церкви на русском языке. Старые переводы, качество которых неодинаково (тяжеловесный перевод творений святителя Григория Нисского несопоставим по качеству с прекрасными пе­реводами «Слов» преподобного Исаака Сирина), нуж­даются в весьма существенной переработке. Нельзя ог­раничиваться репринтным переизданием дореволюцион­ных переводов творений Отцов, ибо язык этих перево­дов невразумителен для современного читателя.
Помимо переработки старых переводов, необходимо переводить и те святоотеческие творения, которые ни­когда ранее не переводились на русский язык. Среди авторов, которых до революции не успели перевести, такие ключевые фигуры, как преподобный Максим Исповед­ник и святитель Григорий Палама. Сирийская патроло­гия почти отсутствует в русском переводе; почти нет переводов с коптского и других восточных языков. Даже латинская патристика представлена далеко не полностью. Все это открывает широкое поле для ра­боты, которая, опять же, не под силу отдельным иссле­дователям. Очевидно, необходимо создание центра или даже центров патристических исследований — незави­симых либо подчиненных какому-либо высшему бого­словскому учебному заведению. Необходима школа православных патрологов, которая не появится в одно­часье: над ее созданием надо систематически работать.
Нужны монографии об Отцах Церкви, статьи, по­священные отдельным аспектам их учения. Эта вспомо­гательная литература, которая в изобилии существует на Западе, но почти отсутствует у нас, должна помочь читателю понять, что Отцы Церкви — люди, которые за много столетий до нас шли тем же путем, которым мы пытаемся идти сегодня, и что их творения актуальны для наших современников. Эта литература должна пе­ребросить мост между древними Отцами и современ­ными христианами, помочь последним ориентироваться в море святоотеческих писаний и — что самое глав­ное — воспринимать сегодняшнюю действительность в свете святоотеческого опыта.

5. Православное богослужение

Как известно, одним из вопросов, поднимавшихся в ходе подготовки к Поместному Собору 1917—18 годов, был вопрос о богослужебном языке: проблема малопо­нятности богослужения стояла уже тогда очень остро. Архиепископ Алеутский и Северо-Американ­ский Тихон (впоследствии Патриарх Всероссийский) писал в 1906 году: «Для Русской Церкви важно иметь новый славян­ский перевод богослужебных книг (теперешний устарел и во многих местах неправильный), чем можно будет предупредить требования иных служить на русском обиходном языке» [5]. Другой иерарх, епископ Полоцкий Серафим, так говорил о необходимости улучшения сла­вянского перевода богослужения:

В полемике с католичеством православные бого­словы всегда указывают на свое богослужение как на одно из преимуществ Православной Церкви ввиду его особой назидательности. Однако на практике оно далеко не достигает той цели, для которой создано благодатными носителями Православия. Причина этого кроется прежде всего в его непонятности для большинства верующих. Ввиду этого необходимо прежде всего улучшить язык богослужения, сделать его более ясным и понятным в отдельных словах и конструкциях [6].

«Пробное» издание литургических текстов на сла­вянском языке в новой редакции было сделано и издано малым тиражом незадолго до Поместного Собора 1917—18 годов, но так и не дос­тигло большинства православных храмов. Дис­куссия о богослужеб­ном языке, развернувшаяся на Со­боре, также осталась незавершенной. Хорошо известны дальнейшие события: попытки обновленцев русифици­ровать богослужение и неприятие этих попыток цер­ковной общественностью. Подобные попытки и в наши дни решительно пресека­ются церковным народом, стоящим на страже церков­нославянского языка как оп­лота церковности.
Все это, однако, не снимает проблемы малопонятно­сти церковнославянского языка, от решения которой нам никуда не уйти. При всем том, что справедливо го­ворится о необходимости сохранения церковнославян­ского языка, очевидно и то, что богослужение призвано быть понятным; в противном случае оно теряет свою назидательную силу. В богослужебных текстах Право­славной Церкви содержится богатство богословия и нравственного учения, которое должно быть доступно людям. Ведь очевидно, что в ту эпоху, когда создава­лись употребляемые и поныне византийские богослу­жебные тексты, они были понятны — если не всем, то, по крайней мере, людям культуры.
Вопрос отнюдь не сводится к переводу богослужения на русский язык. Речь идет о гораздо более глобальной задаче, стоящей перед Русской Православной Церко­вью, в первую очередь перед ее богословами. Эту за­дачу ясно сформулировал Святейший Патриарх Москов­ский и всея Руси Алексий II:

Славянский язык не для всех понятен: поэтому многими литургистами нашей Церкви давно уже ста­вится вопрос о переводе всего круга богослужебных текстов на русский. Однако попытки перевода бого­служения на современный разговорный язык пока­зали, что дело не исчерпывается только заменой од­ного словарного состава на другой, одних граммати­ческих форм на другие. Литургические тексты, упот­ребляемые в Православной Церкви, являются насле­дием византийской древности: даже переведенные на современный язык, они требуют от человека специальной подготовки... Поэтому проблема непонятности бого­служения не исчерпывается только вопросами языка, которые, безусловно, должны ставиться и решаться. Перед нами более глобальная, поистине миссионер­ская задача — научить людей понимать смысл бого­служе­ния [7].

Одним из средств для выполнения этой миссионер­ской задачи является новая редакция славянского тек­ста богослужения. Дело, начатое накануне Поместного Собора 1917—18 годов, должно быть продолжено. Свя­тейший Патриарх Алексий II по этому поводу говорит:

...Мы должны думать о такой организации бого­служебной жизни Церкви, которая позволила бы оживить просветительский и миссионерский элемент этой жизни. В данной связи мы обратим особое вни­мание на труд, начатый, но не завершенный Помест­ным Собором 1917—18 годов по упорядочению бого­служебной практики, и доведем до конца редактиро­вание славянских богослужебных текстов, также начатое в на­шей Церкви [8].

Воплотятся ли в жизнь эти слова главы Русской Право­славной Церкви?
Следует, очевидно, ставить вопрос о том, позволи­тельно ли хотя бы для каких-то частей богослужения (в частности, для Евангелия, Апостола, Псалтири) исполь­зовать русский язык. Поместный Собор 1917—18 годов на этот вопрос отвечал так:

Славянский язык —основной язык нашего бого­служения. В целях приближения нашего церковного богослужения к пониманию простого народа призна­ются и права общерусского языка для богослуже­ния... Частичное применение общерусского языка в богослужении (чтение слова Божьего, отдельные песнопения, молитвы, замена отдельных слов и рече­ний и т. п.) для достижения более вразумительного понимания богослужения при одобрении его церков­ной властью желательно и в настоящее время [9].

При решении вопроса о чтении Псалтири на русском языке не­избежно возникнет следующая трудность: си­но­дальный перевод Псалтири, сделанный с еврейского, заметно отличается от славянского перевода, сделан­ного с греческого. Очевидно, что в случае решения о возможности богослужебного употребления русской Псалтири, необходим перевод Псалтири на русский с греческого (наподобие перевода, сделанного в конце XIX века профессором Юнгеровым). На все эти вопросы нелегко ответить сейчас, в разгар борьбы с «нео-обнов­ленчеством», когда ведется весьма острая полемика во­круг русификации богослужения. Но рано или поздно на них придется отвечать.
Сейчас же первоочередной задачей является издание специальных пособий, которые объясняли бы богослу­жение на понятном, современном русском языке. Дол­жен быть издан текст Божественной Литургии с парал­лельным русским переводом; аналогичным образом сле­дует издать тексты всенощного бдения, богослужения главных христианских праздников, чинопоследования Крещения, Брака и других таинств. Эти тексты должны иметься в храмах в больших количествах, чтобы же­лающий узнать смысл богослужения мог следить за службой по книге.
Литургические тексты необходимо богословски ос­мыслить. Назрела необходимость в книгах, которые раскрывали бы догматическое значение православного богослужения, которые вводили бы православных ве­рующих в смысл церковных праздников.
Необходимы книги о церковных таинствах, написан­ные простым и доступным языком и содержащие объяс­нение чинопоследования таинств. Священники сталки­ваются с парадоксальной ситуацией: поскольку желаю­щих креститься по-прежнему очень много, времени на продолжительную катехизацию нет, но книг, которые могли бы восполнить отсутствие такой катехизации, тоже нет. Наличие небольшой книги о таинстве Креще­ния, в которой бы на двадцати страницах объяснялось, зачем надо креститься, а потом еще на двадцати рас­крывался бы смысл чинопоследования таинства, значи­тельно облегчил бы жизнь и приходским священникам, и тем, кто готовится к Крещению.
Таким образом, очевидно, что Церкви необходимо разработать стратегию просветительской, катехизатор­ской, миссионерской работы, которая сделала бы сокро­вищницу православного богослужения доступной людям во всем ее объеме. Без этой стратегии немыслимо вы­полнение той «глобальной миссионерской задачи», о которой говорил Святейший Патриарх.

6. Православие и инославие

Тема взаимоотношений между Православием и ино­славием также входила в круг вопросов, обсуждав­шихся на Поместном Соборе 1917—18 годов. Был даже создан «отдел по соединению Церквей»; этот отдел ус­пел провести семь заседаний до закрытия Со­бора, рас­смотрев, в частности, тему возможного воссо­единения с Православной Церковью англикан и старо­католиков. Впоследствии тема инославия обсуждалась богословами русской эмиграции, среди которых было немало актив­ных деятелей экуменического движения.
Тема экуменизма достаточно широко обсуждается сегодня в церковных кругах. Церковная общественность разделена на сторонников экуменизма и его противни­ков, причем последних намного больше, чем первых. При этом никакой дискуссии между ними не происхо­дит: стороны не хотят слышать друг друга. Если же ве­дется полемика, то она до предела политизирована: тема экуменизма используется в качестве жупела, об­винения в «экуменической ереси» выдвигаются против церковных иерархов и богословов с целью дискредита­ции их деятельности. В подобном же ключе обсужда­ется и тема возможного выхода Русской Церкви из Всемирного Совета Церквей и других экуменических организаций.
Автору этих строк приходится постоянно участво­вать в работе таких структур, как Всемирный Совет Церквей и комиссия «Вера и устройство». Должен при­знаться, что чем больше я соприкасаюсь с этими струк­турами, тем более критическим становится мое к ним отношение. Бого­словские дискуссии, которые ведутся на заседаниях «Веры и устройства», представляются мне весьма дале­кими от того, чем живет сегодня Пра­вославная Цер­ковь. А во Всемирном Совете Церквей положение пра­вославных вообще совершенно неудовле­творительно: они не оказывают реального влияния на его повестку дня, так как эта повестка формируется протестантским большинством. Многие из тех, кто во­влечен в деятель­ность Совета, сознавая опасность изо­ляционистских тенденций внутри Православной Церкви, в то же время не могут не видеть, что участие в работе существую­щих экуменических структур, соз­данных десятилетия назад, в совершенно иных куль­турно-исторических ус­ловиях, малопродуктивно, так как эти структуры себя изжили.
Мне представляется, что диалог с инославием нам необходим, но не в тех формах, в которых он ведется сейчас во Всемирном Совете Церквей. Нужен какой-то иной форум, где православные чувствовали бы себя дома, а не в гостях. Кроме того, нужно развивать дву­сторонние диалоги. Весьма важны встречи между гла­вами Церквей и представителями их руководства: только через личное общение можно преодолевать те много­численные барьеры, что существуют между хри­стианами разных конфессий. Но не менее важны и встречи богословов, причем на разных уровнях — как офи­циальном, так и неофициальном. Для участия в та­ких встречах нам необходимы богословы, не только в совершенстве владеющие богатствами своей собствен­ной традиции, но и хорошо знающие ту инославную традицию, с которой они вступают в диалог. Таких спе­циалистов в Русской Церкви сейчас практически нет.
Нам необходимо на новом уровне, с учетом опыта экуменического движения XX века, богословски осмыс­лить проблему церковных разделений, расколов, отно­шения к инославию и отношений с инославием. По этой проблеме в русском богословии высказывались са­мые разные взгляды: от полного отрицания благодатно­сти инославных церквей до полного отрицания реально­сти существующего церковного разделения. И сейчас есть те, кто считает, что «челове­ческие перегородки до неба не достигают», а есть те, кто, напротив, уверен в невозможности спасения для неправославных. Оче­видно, что некая разница во взглядах здесь вполне до­пустима и естественна. И не следует ожидать, что все православные христиане займут одинаковую позицию по данному вопросу. Но какую бы позицию ни выражал тот или иной член Православной Церкви, необходимо, чтобы за этой позицией стояли не только неофитский пафос или ревность о чистоте Православия, но и глубо­кие знания. Ибо всякая позиция только тогда имеет право на существование, когда она аргументирована и богословски обоснована.
Необходимо осмыслить тот глубочайший кризис, в котором сейчас находится мировое экуменическое дви­жение. Поначалу оно было именно «движением»: в нем было много спонтанности, энтузиазма, много надежд. У истоков его стояли выдающиеся личности, вдохновен­ные богословы, такие как протоиерей Сергий Булгаков и протоиерей Георгий Флоровский (при всей разнице своих позиций они были едины в поддержке этого дви­жения как важнейшей межхристианской инициативы). Однако со временем богословов такого масштаба в нем становилось все меньше, а институциональный фактор приобретал все большее значение. Экуменическое дви­жение бюрократизировалось и утратило значительную долю своего первоначального энтузиазма. Это одна из причин того, что к концу XX века у многих наступило разочарование в экуменизме.
Разумеется, экуменизм не сводится ко Всемирному Совету Церквей и подобным институтам. Он сущест­вует и на уровне отдельных Церквей, и на уровне от­дельных общин, и даже на уровне отдельных семей. Сама жизнь нередко ставит людей в такие ситуации, когда они вынуждены быть «экуменистами». Смешан­ный брак, в частности, приводит к тому, что семья жи­вет как бы одновременно в двух церковных традициях. Но даже экуменизм на бытовом уровне требует бого­словского обоснования, и проблема смешанных браков должна решаться в том числе и на богословском уровне.
Богословам необходимо искать ответа и на вопрос о будущем христианства в III тысячелетии. При всех раз­делениях, которые существуют в исламе, мы не можем отрицать того, что эта религия монолитна — по край­ней мере, в культурно-нравственном отношении: ей удалось создать сильную цивилизацию, завоевывающую все новые и новые рубежи. А существует ли в совре­менном мире «христианская цивилизация»? Едины ли христиане перед лицом вызовов нынешней эпохи, таких как атеизм, нигилизм, гуманистический либерализм? Что противопоставят христиане III тысячелетия всем этим явлениям, бросающим вызов христианству и ста­вящим под угрозу само его существование?
Все эти вопросы должны решаться в диалоге с хри­стианами других конфессий. Великий Юбилей Прише­ствия в мир Господа Спасителя, который христиане встречают разделенными, нередко враждебными друг ко другу, является еще одним поводом для того, чтобы та­кой диалог получил новый импульс, новое содержание, новое вдохновение.
Но необходима и дискуссия локального масштаба — внутри Русской Православной Церкви — по всему ком­плексу вопросов, связанных с межхристианским сосу­ществованием и взаимодействием в XXI веке. В ходе этой дискуссии должна произойти рецепция всего того, что до сего дня делалось Церковью в плане экумениче­ского сотрудничества, а также выработка стратегии дальнейших действий. Об этом говорит митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл:

Сегодня перед нами открывается уникальная воз­можность включить в процесс рецепции все здоровые богословские силы — духовные школы, монашество, иерархию, клир, богословов. Настало время начать серьезное обсуждение вопроса об участии Право­славной Церкви в экуменическом движении на стра­ницах церковной прессы. Это должна быть именно серьезная и вдумчивая дискуссия, а не злобная пе­ребранка. И вести дискуссию должны люди бого­словски образованные, ответственные, духовно опыт­ные. Неофитский задор в такой дискуссии со­вер­шенно неуместен [10].

Впрочем, проблема как раз и заключается в том, что людей богословски образованных и ответственных у нас пока не хватает, и в дискуссию (а скорее, в пере­бранку) вступают люди необразованные и безответст­венные. Необходимо, следовательно, появление нового поколе­ния богословов, которые были бы достаточно компе­тентными, чтобы в такой дискуссии участвовать. Необходим также отказ от предвзятых подходов, от стереотипов, которые нередко сводят на нет любой са­мый содержательный диалог. Наконец, необходим здо­ровый внутрицерковный климат, который предполагал бы наличие подобной дискуссии и право ее участников на собственное мнение.

7. Богословское образование

В деле возрождения отечественного богословия ве­дущую роль должны были бы играть духовные академии и семинарии: именно в них сосредоточены основные силы, которые могли бы возглавить этот процесс. Од­нако русские духовные школы пока еще не выросли в центры самостоятельной богословской науки — прежде всего потому, что их общий образовательный уровень в целом невысок: они явно отстают от времени примерно на одно столетие. В наших духовных школах «западное пленение», о котором шла речь выше, отнюдь еще не изжито: преподавание многих предметов до сих пор строится по схоластическим схемам, характерным для средневекового Запада и принесенным на русскую почву в эпоху Петра Могилы. Современная западная богословская наука давно отказалась от этих схем и строится на совершенно иной основе — на основе кри­тического изучения первоисточников. А в наших семи­нариях все еще заучивают «пять свойств ума Божия», «четыре свойства воли Божией» и тому подобные вещи. Встреча с Западом нам необходима для того, чтобы от­казаться от этого давно уже изжитого на Западе схола­стического наследия.
Число духовных учебных заведений в последние де­сять лет выросло почти в двадцать раз, однако образо­вательный уровень от этого вовсе не повысился. Ско­рее, наоборот, он еще понизился, поскольку и без того скудные преподавательские кадры рассосались по ново­созданным духовным школам. За отсутствием квалифи­цированных кадров на преподавательские должности нередко попадают люди, имеющие самое смутное пред­ставление о богословии.
Особенно тяжела ситуация в некоторых провинци­альных духовных семинариях и училищах. Чаще всего преподавателем духовной школы становится выпускник той же самой школы. Таким образом практически бло­кируется возможность качественного повышения обра­зовательного уровня: выпускник школы не может дать своим ученикам что-то принципиально отличное от того, что он сам изучал в этой школе. Для качествен­ного скачка нужны преподаватели, которые обла­дали бы образованием более высокого уровня, чем то, кото­рое дает их собственное духовное учебное заведе­ние. Необходимо, следовательно, привлекать к преподаванию в духовных школах светских специалистов, профессоров университетов и других высших учебных заведений. Кроме того, необходимо отправлять студентов для обу­чения за границу. Получив сначала образование здесь, в ду­ховной школе, а затем в одном из западных универси­тетов, познакомившись с достижениями богословской науки XX века и научившись работать в области бого­словия на современном уровне, эти студенты и препо­даватели вернулись бы в Россию, где смогли бы создать богословскую школу нового типа, нового уровня.
Давно ставится вопрос о необходимости реформы всей системы духовного образования в Русской Церкви. Проект реформы уже предложен: он предполагает пре­образование духовных семинарий из средних учебных заведений в высшие путем продления курса обучения в них с четырех до пяти лет, преобразование академий в некий род аспирантуры с сокращением курса до трех лет, введение некоторых дополнительных дисциплин. Однако этот проект не предусматривает мер, которые помогли бы радикально повысить научный уровень са­мих преподавателей, а следовательно — и студентов. Оттого, что курс обучения в среднем учебном заведе­нии растянется еще на один год, оно не превратится в высшее. Мы сейчас сплошь и рядом наблюдаем один и тот же процесс: то, что раньше называлось училищем, становится институтом, институт превращается в уни­верситет, университет — в академию, а академия, по­скольку превращаться больше не во что, делится на две академии. Но повышается ли от этого научный уровень этих учебных заведений? Вряд ли. И вряд ли стоит православной духовной школе идти путем продления существующих курсов во времени без радикальных ка­чественных преобразований.
Радикальная реформа духовной школы неизбежна, и она рано или поздно произойдет — это лишь вопрос времени. Реформа затронет как учебные программы, так и все сферы учебного процесса, включая систему обес­печения дисциплины (которая в наших духовных шко­лах совершенно не соответствует стандартам любого современного учебного заведения). В обновленной ду­ховной школе установка будет делаться не на заучива­ние определенного количества материала, а на творче­ское его осмысление, на самостоятельную работу сту­дента с первоисточниками. Именно такой подход суще­ствует сейчас не только в западных университетах, но и во многих российских высших учебных заведениях.
Когда произойдет эта реформа? Очевидно, тогда, ко­гда вырастет новое поколение православных ученых — тех самых, которые получат, помимо российского, еще и заграничное образование, и при его помощи выйдут на уровень современной мировой науки. Студенты из Русской Церкви уже сейчас учатся и в Греции, и в Италии, и в Америке, и в Англии, и в Германии. Через несколько лет они начнут возвращаться в Россию. Пока таких вернувшихся единицы, и они остаются невостре­бованными: в духовных учебных заведениях для них не находится места. Но через какое-то время их количе­ство будет исчисляться десятками. Тогда не считаться с ними станет уже невозможно: придется создавать для них некое пространство внутри Церкви, внутри самой системы духовного образования. Именно эти люди, — при условии, конечно, что они не будут бороться за выживание в одиночку, а объединятся, — сумеют обес­печить переход нашей богословской науки и всей сис­темы богословского образования на качественно иной уровень.
Очень важно, чтобы как можно большее количество людей в Церкви осознало необходимость повышения образовательного уровня духовенства. Сейчас на обра­зованных священников внутри Церкви (в особенности это характерно для монашеской среды) смотрят с по­дозрением — как на тех, от кого исходит потенциаль­ная угроза Православию. На самом же деле угроза ис­ходит как раз от невежественных, безграмотных, мало­образованных пастырей. В начале 90-х годов, когда вдруг открылись священнические вакансии, их стали спешно заполнять людьми без достаточной подготовки, иногда вовсе не имеющими богословского образования. Но это было бомбой замедленного действия. Проблемы, которые сейчас возникают в церковной жизни, во мно­гом вызваны именно отсутствием у некоторых пастырей должной подготовки и элементарных богословских зна­ний. В частности, участившиеся злоупотребления в ду­ховнической практике, на которые обратил внимание Священный Синод в декабре 1998 года, издав специаль­ное определение на эту тему, во многом являются след­ствием незнания некоторыми пастырями основ право­славного богословия и церковной истории. Глубокие знания в этих областях, несомненно, помогли бы тако­вым пастырям ориентироваться в сложной и опасной области духовнической практики.
Повышение качественного уровня образования в ду­ховных школах должно сопровождаться и изменением кадровой политики, которая должна быть более проду­манной, более целенаправленной. Уже на этапе приема в духовную семинарию предпочтение следует отдавать абитуриентам, которые кажутся наиболее перспектив­ными в научном отношении (а не тем, которые обещают быть наиболее послушными и лояльными по отношению к начальству). В духовные академии должны прини­маться наиболее способные, талантливые и преданные Церкви выпускники семинарий (а не только дети про­тоиереев или иподиаконы епископов, попадающие туда «по знакомству»). В священные степени следует руко­полагать людей, которые как минимум окончили духов­ную семинарию, а на архиерейские кафедры возводить только лиц, имеющих высшее богословское образова­ние. Критерий образованности, разумеется, не может здесь быть единственным: другие критерии — церковность, духовность, молитвенность, администра­тивные способности — должны также учитываться. Однако образовательный ценз установить необходимо. Во многих Церквах Запада священником не может стать человек, не имеющий ученой степени бакалавра богословия, а епископом — не имеющий докторской степени. У нас же иные епископы, уже находясь на ка­федре, продолжают заочно обучаться в духовной школе.
Предвижу возражение со стороны тех, кто считает образование ненужным для священнического служения: «В древней Церкви были пастыри и епископы, не умев­шие читать и писать, не знавшие богословия, и при этом достигавшие подлинной святости». На это отвечу, что, во-первых, были ведь и другие епископы и пас­тыри, которые не только умели читать и писать, но и обладали самым блестящим для своего времени образо­ванием (Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст и др.). Во-вторых, даже те епископы и пас­тыри, которые не умели читать и писать, были богосло­вами: они изучали богословие в устной форме (в те времена такой способ изучения был весьма распростра­ненным). А в-третьих, мы живем не в IV, не в XIV и даже не в XIX веке. Мы вступаем в XXI век, в котором вряд ли найдется место невеждам и недоучкам. И тот пастырь, который хочет созидать Церковь Божию в бу­дущем столетии, защищать ее от нападок внешних и внутренних врагов, который хочет спасать не только себя, но и других людей (а именно в этом — задача пастыря), и не только невежественных и безграмотных, но и интеллигентных и образованных, обязан сам быть образованным. Он обязан полностью владеть сокровищ­ницей православного богословия. В наше время — так же как и во все времена — пастырь Церкви не может не быть богословом.
Когда духовные школы превратятся в подлинные центры научно-богословского творчества, когда профес­сорские кафедры займут богословы нового поколения и более высокого научного уровня, когда на архиерейские и священнические должности будут возводиться высо­кообразованные, просвещенные лица, тогда можно бу­дет говорить не только о возрождении богословской науки в Русской Православной Церкви, но и о подлин­ном возрождении самой Церкви.

8. Роль Богословской комиссии

Хотелось бы коснуться еще одного более частного и конкретного вопроса. Какова может быть роль Сино­дальной Богословской комиссии в деле возрождения отечественной богословской науки?
Мне представляется, что сегодня потенциал Бого­словской комиссии далеко не исчерпан. В течение по­следних лет комиссия главным образом занимается об­суждением документов по межхристианской тематике, в частности, соглашениями между Православными и Восточными Православными (дохалкидон­скими) Церк­вами, некоторыми документами Всемирного Совета Церквей («Общее понимание и видение») и т. д. При всей важности этих тем, они все же являются навязан­ными Русской Церкви извне (в особенности это отно­сится к тематике документов Всемирного Совета Цер­вкей), тогда как нерешенными остаются многие во­просы, которые ставила и продолжает ставить сама действительность нашей Церкви, вопросы, вырастаю­щие изнутри ее бытия.
Именно Богословская комиссия могла бы вернуться к обсуждению тех многочисленных тем, которые были поставлены Поместным Собором 1917—18 годов, но не получили должного развития из-за известных событий, повернувших курс российской истории. Именно она могла бы начать дискуссию по многим животрепещу­щим вопросам современной церковной действительно­сти. Дай Бог, чтобы в XXI веке комиссия начала работу над решением задач, стоящих перед отечественным бо­гословием, на новом уровне.
Речь идет и о задачах более частного порядка, таких как изучение упомянутого выше имяславия, не полу­чившего в свое время должную церковную оценку, и о задачах более общего плана, как, например, создание нового «Православного катехизиса». Такой катехизис крайне необходим. Ибо старый, так называемый «фила­ретовский» катехизис, написан языком, на кото­ром давно уже не говорит Православная Церковь: со­став­ленный в годы «западного пленения» русской бого­слов­ской науки, он несет на себе печать своей эпохи. Сего­дня необходим краткий, но емкий катехизис, кото­рый получил бы официальное одобрение высшей церковной власти и который можно было бы давать лю­дям, вступающим на путь христианской жизни. Созда­ние такого катехизиса могло бы стать од­ной из приори­тетных задач Богословской комиссии и, несомненно, послужило бы делу возрождения отечест­венного бого­словия.
Разумеется, никакая Синодальная комиссия, да и во­обще никакая официально назначенная группа людей, сколь бы авторитетной она ни была, не может заменить собою те научные и духовные силы, которые необхо­димы для возрождения отечественной богословской науки во всем ее объеме. Но Богословская комиссия может создать условия для обмена мнениями, для здо­ровой научно-богословской дискуссии и для богослов­ского творчества, без которого такое возрождение не­возможно.

9. Взгляд в будущее

Все сказанное выше приводит к следующим выводам:

1. Возрождение русской богословской науки возможно, но оно произойдет только тогда, когда появятся у нас богословы нового уровня, получившие то образова­ние, которое наши духовные академии и семинарии пока дать не могут; когда появятся специалисты в области библеистики, патристики, церковной исто­рии, других богословских дисциплин, а также древ­них и новых языков; когда родится та новая школа православных богословов, которая сможет пе­ренять эстафету у «парижской» и сформировать бо­гословское видение для XXI века. Такая школа мо­жет появиться как в России, так и вне ее пределов. Хотелось бы, однако, чтобы она появилась именно в России, где сегодня есть все условия для ее возник­новения.
2. Возрождение произойдет тогда, когда нами будет ос­мыслен весь исторический опыт Церкви в XX веке, опыт выживания в условиях гонений на религию.
3. Возрождение произойдет, когда начнется процесс радикальных перемен на разных уровнях церковной жизни, — процесс, инициированный Поместным Со­бором 1917—18 годов.
4. Возрождение произойдет, когда Священное Писание займет подобающее ему место в жизни Православ­ной Церкви.
5. Возрождение произойдет, когда начнется системати­ческая работа по переводу и изданию творений Свя­тых Отцов.
6. Возрождение произойдет, когда богослужение станет доступно людям.
7. Возрождение произойдет, когда наследие русской богословской науки и опыт богословов «парижской школы» будут усвоены и претворены в жизнь отече­ственными богословами.
8. Возрождение произойдет, когда русская богословская наука освободится от «западного пленения», когда вернется к своим собственным корням в древнехри­стианской и византийской традиции. Для этого воз­вращения также нужны свежие богословские силы, новый, творческий подход к основным богословским дисциплинам.
9. Возрождение произойдет, когда русская православ­ная богословская наука выйдет из того «гетто», в ко­тором она пребывает вот уже восемьдесят лет, когда она достигнет уровня современной западной науки, а может быть, и превзойдет его.
10. Возрождение произойдет, когда будут реформиро­ваны духовные школы Русской Церкви, когда учеб­ные программы и учебный процесс в них будут пере­строены исходя из необходимости развития творческого потенциала студентов.
11. Возрождение произойдет, когда в Русской Церкви будет создана атмосфера, благоприятствующая здо­ровой научно-богословской дискуссии по наиболее животрепещущим вопросам современной церковной жизни.

Русская Православная Церковь обладает колоссаль­ными человеческими ресурсами, какими вряд ли обла­дает сейчас какая-либо из Церквей христианского мира. Западные духовные семинарии (в особенности католи­ческие) закрываются одна за другой, а у нас происхо­дит стремительный рост числа духовных школ. На За­паде жалуются на отсутствие «призваний», на дефицит людей, которые желали бы посвятить жизнь служению Церкви, а у нас до сих пор в некоторых духовных шко­лах конкурс — пять человек на место. Только нужно нам научиться максимальным образом использовать этот потенциал, тщательнее отбирать кадры, привлекать молодые творческие силы, направлять их в нужное русло, не бояться посылать людей на «повышение ква­лификации» за границу, предоставлять им место по воз­вращении.
Историческая обстановка в России на пороге XXI века чрезвычайно благоприятствует возрождению бого­словской науки. У Церкви до сих пор сохраняется не­растраченный кредит доверия, кредит поддержки со стороны светских властей, со стороны народа. Упустить этот исторический шанс было бы преступлением.